|
Разговор такой состоялся у них давно. А теперь уж физик по умер. Но, наверное, еще можно найти и других соратников сдаём Пекаря. Надо только как следует поискать. Вот выздоровеем мы, и можно будет этим заняться. И тут в первый раз за весь разговор взгляд его стал осмысленным, радостным, он воскликнул твердо: – Кролики! Не иначе вспомнил этих зверюшек. Тогда я сказал: – Без машины-то теперь вам не прокормить их. Но вы не расстраивайтесь: что они вам!. И мы с ним заговорили о болезнях своих, рассчитывая хоть этим развлечь егэ Но опять глаза у него омертвели. Лучше ему побыть сейчас одному. Я настоял, чтобы он ушел, лег. Скоро и Федя задремал.
Вот схлынут морозы, прилетят теплые ветры, и пойдет бродить свежий сда егэ по физик под корой, будоражить уснувшее дерево. А потом я стал думать о Панине, Зеебаде и как-то сразу – об Анисиме Петровиче и Дине, «дите новой эры», о своей жене, Корсакове, о его мальчишке, похожем одновременно на старика и хищного, малого лисенка. А глаза-то – жены Долгова, Татьяны Николаевны. Уж очень испуганные у нее были глаза и настороженные… Вдруг вспомнил, как Долгов в машине опять приценивался к рисункам Корсакова, будто и под них хотел чтото выторговать. Неужели прячут еще какие-то работы Корсакова? А Татьяна Николаевна боялась сказать?. Ну разве стала бы она, девчонка-блокадница, везти их из Ленинграда! А все-таки – спросить бы об этом сейчас у Долгова! Глядишь, и проболтался бы, не сработал бы какой-то охранительный рычажок в его больной памяти, и все бы выложил мне как на духу. Нет, если б и было возможно такое, – хорошо, что не спросил. Вот выздоровеет егэ тогда – поговорим. Он и до того, еще зимой, заезжал раза два в лопасненскую больничку, забрал, между прочим, в какую-то свою клинику Долгова, и позже, когда я отлеживался дома, мы перезванивались. А все равно голос его в трубке прозвучал неожиданно. Рассказал: двое сотрудников пущинской лаборатории затеяли эксперимент по кедровками, птицами, на удивление памятливыми, эксперимент – в тайге, и он посоветовал им обосноваться во владениях Токарева – не все ли равно где – были бы кедрачи! И тут я взмолился: – Возьмите меня с собой, Владимир Евгеньевич! Панин, почему-то смутившись, начал расспрашивать о здоровье, засомневался, под силу ль такое? Но и это Панина не обрадовало, его молчание стало тягостным.
|
