|
Я читал рассказ Панина безотрывно. Странное чувство бередило, поначалу – ответы пробных егэ по обществознанию в барнауле . Владимир Евгеньевич, невысоконький, бестелесный, – в уж там, в Зеебаде, наверное, егэ было разглядывать по напросвет. Мне физически страшно за него стало. Я уже чуть не обвинял Панина, придумывая причины, по которым он не просто мог – должен был остаться у Труммера.
Но все же недоумевал: откуда такая сила самоотречения?. Но чем ответы пробных егэ по обществознанию в барнауле изумлялся, тем больший стыд в – стыд по себя самого, едкий, прилипчизый, как запах егэ Но стыд становился острее, когда я снова и снова воскрешал образ Панина-хефтлинга. Темноту вспарывает луч прожектора – полоснул по лаковому, стремительному боку машины, и вот уж пробных ее, как не было. А Панин смотрит вслед и в первый миг не слышит даже окрик эсэсовца у дверей комендатуры. Но тем поспешней в миг следующий грабастает с головы полосатую шапчонку, и рукав куртки свободно скользит по истонченным костям, становится явственным на запястье «номер телефона на небо» – татуировка. А выслушав приказ охранника, Панин с такой же механической, чеканной поспешностью цепляет шапчонку на выстриженный затылок и идет в черный провал лагерной «брамы» – ворот, отделяющих почти фантастический мир штатского, обыденного городка, в котором, однако, только что побывал Панин, от мира, где ждет его иная обыденность – фантасмагории, ставшие привычными: «кролики» и «небесные шуты», «поющие лошади» и «райские птички», и «трупоносы», «зеленый ужас» капустной баланды, «торжества» экзекуций у «стены вздохов», «мусульмане», пережившие «лагерный коллапс», и «конечная станция» крематория… А над ним-то, над крематорием, сейчас черный дым на фоне черного неба – дым будто б растворялся, исчезал напрочь, будто б и не было тех, кто погиб в крематории.
|
