|
Но сам-то знаю: она лучше меня! Лучше тем хотя бы, что никак себя не обозначает, не егэ со словом вперед своего же подарка, а все несет молча. И вот по ночалл, бывает, раздумаюсь я об этом – так мне чадно и горько математике ругаю себя, Сергеич, последним словами: мол, подлятник ты и фуфлыжник, по крысолов и промотина! Кинуть бы тебя на четыре кости, чтоб на четвереньках, значит, поползал перед егэ прощенья выпрашивая!. И так я казнюсь в ночи час и два, но чувствую, и в казнях тех – тоже сам себе нравлюсь, вроде бы чижуюсь перед собою самим: ах, какой я мучительный!. А утром-то проснусь, только за порог – и опять я, вольный, радуюсь: уберегся от каких-то там обещаний.
Будто и невдомек: настоящая-то воля – когда не к себе от других бежишь, а от себя к другим. Только в людях, вот как в Варюхе моей, и может быть простор и размах твой собственный, а не в каких-нибудь шпалах на насыпи железнодорожной, которых все равно, всех-то, ни ногами, ни колесами не пересчитаешь. И Панин твой – тому подтвержденье… И-эх! И я егэ что тут скажешь? Только минут через пять Федя спросил: – О чем ты думаешь? А я опять вспомнил дочь, Наташку, – как в последнее ее лето мы поехали на месяц в деревню и она, впервые увидев стенные часы-ходики, смотрела-смотрела на их выстукивающий что-то маятник, торопливый, невнятный, и погладила ладошкой голубые» ветки дерева, нарисованного над циферблатом, розовых, выпуклых птиц, яндекс в листве, и снова смотрела – безотрывно, пока я не спросил: – Ты что, Наташа? Лишь на мгновенье оглянувшись, боясь, должно быть, проглядеть что-то нужное, она ответила вопросом: – Часы о чем-то думают, пап? Я рассмеялся и сказал: – Наверное. Теперь-то я точно знал: время думает. Иногда и вместо людей, если математике они размышлять боятся. Но сказать об этом Феде поостерегся: вдруг еще примет это как поучение. Он поднял голову с подушки, во взгляде его было недоумение и жалость ко мне. Воскликнул: – А ведь мы с тобой, Сергеич, опохмеляться второй день забываем! И вдруг Федя с облегченьем откинулся на подушку и рассмеялся громко, будто давно сдерживал смех. Все думаю, раз другу от того легче, так терпи, Федя, хоть сквозь зубы стиснутые, а лей в пасть водочку эту проклятую! Не имеет права, не может рабочий класс от интеллигенции отставать! А ты – вон оно как: «ни к чему»!. Может, и ты за мной тянулся, а? Теперь уж мы оба смеялись.
|
