|
Стояла золотая осень середины сентября сорок первого года. Было еще материал к егэ по истории отечества жарко, но небо истории поднялось выше, раскинув до самого горизонта свою чисто вымытую синь. В безветрии слух едва улавливал глухие вздохи дальнобойной артиллерии на Перекопе. Комиссар прислушивался к этим тяжелым вздохам родной земли и украдкой от стоявшего поблизости истории эскадрильи вздыхал и сам. Немцам не удалось взять Перекопский перешеек с ходу и они стягивали туда главные силы 11-й армии Манштейна. Ей противостояла наша наспех созданная в по августа отдельная 51-я армия, поддерживаемая частью воздушных сил Черноморского флота. Прошло с полчаса, как улетела к Сивашам на штурмовку вражеской автоколонны четверка истребителей, пора бы вернуться, а ее егэ нет к нет.
Но командир тоже молчал. Говорить в такие минуты не хотелось. Правда, и беспокоиться будто бы ни к чему – по задание пошли опытные летчики, пошли на этот раз снова парами, как летают немцы, – ведущий и ведомый. Это сильная группа: Филатов и Минин, Капитунов и Аллахвердов. Но вчера она была намного сильней, когда вел ее командир и был в ней штурман эскадрильи Ларионов. Теперь Жени Ларионова нет. по сороковом он служил на Балтике. Сражался в морозном небе над Карельским перешейком с белофиннами. На Черное море прибыл с орденом Красного Знамени. Высокого молодого летчика знала вся Евпатория. И не только потому, что грудь его украшал орден. Человек широкой души, он и пел замечательно. Как начнет тихо, тихо: Любимый город Может спать спокойно… Тепло становится на душе. И затихают тогда ребята 5-й эскадрильи. Замечательный летчик, он в бою над Перекопом прикрыл своего командира. И тут Евгений понял – отверни он в сторону пушечные трассы прошьют самолет командира. Ларионов принял удар на себя. На горящем самолете Ларионов вырвался вперед. Он давал знать ведущему; «Берегись – сзади опасность! И комиссару не пришлось даже произнести первую речь над могилой первого погибшего в бою летчика 5-й эскадрильи. Он произнес ее вечером, за ужином. И кто знал, сколько их суждено ему произнести за войну? А может, завтра кому-то выпадет нелегкая участь сказать прощальные слова и у его, комиссарской, могилы. На войне ведь никто не огражден от смерти… Речь была короткая, тяжкая и звучала как клятва, зовущая к мщению.
|
