|
Кстати стартер мне теперь не нужен, на эмке и быстрей и удобней. Так и передайте, товарищ сержант, своему начальнику штаба, – пояснил он писарю, – что машину отобрал исполняющий обязанности командующего генерал Ермаченков. Пришлось сшивать нервы, сосуды, сухожилия, попутно удалить несколько мелких осколков. Хирург Надтока сделал все возможное и невозможное. Будь, что будет, отрезать никогда не поздно. Дня егэ два нежданно-негаданно заглянул в палату летчик Семен Карасев, принес фрукты. Тихо поздоровался, осторожно спросил: – Ну, как, Ваня? Теперь ничего, – рассказывал Любимов. Предлагали эвакуироваться, а я отказался. Понимаешь, алгебра мне из Севастополя. Бодрое настроение пострадавшего друга освободило Карасева от неловкости. Заживут раны, демо джаз устроим фрицам в воздухе, что чертям тошно будет. А как ты после тарана? Только учти, если тебе демо случится пойти на таран, заранее открой колпак и отстегни ремни. Карасев говорил так, словно перед ним лежал не безногий Любимов, а тот, прежний, неуязвимый ас. Ни в словах, ни в тоне, которым произносил их Семен, не было ни одной фальшивой ноты и не было, будто прописанного для всех безнадежных ободрения «мы еще повоюем».
Карасев отвечал охотно, демо алгебра егэ не упустить никакой мелочи. Рассказал, что сначала пытался отрубить «юнкерсу» хвост винтом, как это сделал Евграф Рыжов из 32-го авиаполка, но ничего не вышло. Сильно болтало в струе воздушного потока от моторов противника. Тут я крылом по стабилизатору раз и… Знаешь, Ваня, в жизни никогда такого сальто не делал. Меня из кабины так рвануло, что не сразу сообразил. Понял сначала: не в самолете я и не падаю на землю, а куда-то лечу вроде снаряда. Встреча с Карасевым воодушевила, прибавила сил Любимову. Он даже доверился ему в самом сокровенном и мучительном: что написать жене и нужно ли писать вообще. Будет ли ждать его, такого? Она совсем еще девчонка, детей нет. Жизнь свою может по-другому устроить. И алгебра боялся самого страшного: вдруг отвернется, кажется. А он любил ее, так любил, что не мыслил без нее себя. И когда в бессонные ночи длинной чередой тянулись нерадостные думы о будущей летной судьбе, рядом с ними неразлучно саднила мысль о алгебра И он решил не писать ей о своем увечье. Прежде надо самому с этим свыкнуться. Карасев согласился с ним. Но вообще-то письма пиши, – посоветовал он, – почаще пиши. Не сама, так теща поможет. Но мне нельзя – штамп госпиталя, обратный егэ И руки вот, не скоро бинты снимут. А просить кого – чужой почерк… – Да-а.
|
