|
Как бы ни были демо- технически сложны, обществознание Танева оставалось по-прежнему похожим на застывшую маску, егэ наверно, оттого не исчезало ощущение: это все только запевка, хотя и прекрасная, разгон к чему-то иному. Отвечая на аплодисменты, Танев лишь неловко кивал, а Надежда Сергеевна поднималась из-за рояля – прямая, с откинутой назад головой – улыбалась теперь уж не залу, а только – мужу. Вообще в том, как они держались на сцене, было гордое ощущение своего избранничества – от любви ли друг к другу, столь очевидной? Вокруг зашептались: – Что это?. В собственном таневском переложении, – тихо сказала мне мама. Я больше никогда не слышал такого Стравинского. Была в таневском исполнении и лихость балаганного игрища, и безудержное веселье, но еще – усмешка, совсем не раёшная. Была за нею опаска, тревога, все нараставшая. Но основная-то тема, ярмарочная, бесшабашная, закруживалась-закруживалась демо- и чем выше по мелодия, тем внезапней, гортанней и резче звучали напрочь разрывающие ее диссонансы. Казалось, слышать их больше невыносимо. Но вновь звучали они, меняясь в оттенках.
И вот, когда уж по обществознанию у обществознанию не осталось, раздался вскрик – человека, которого душат. Что делалось в зале спустя секунду!. На бис Танев играть не стал, не мог. Когда мы вышли на улицу, мама сказала: – Запомни, сегодня ты слышал великого скрипача. Один за другим Танев завоевывал первые призы на международных конкурсах. Все газеты обошла фотография, на которой королева Бельгии преподносила ему букет красных гвоздик. Для тех лет – конец сороковых годов – все это было, мало сказать, непривычным. Танев работал одержимо, по многу часов в день. Репертуар почти каждого его концерта обновлялся чуть ли не целиком. Но в одном из интервью он объяснил: иначе – неинтересно играть. И вдруг – ни одной афиши, ни единой заметки в газетах. И так – год, второй… Мама говорила, что Танев болен, а на вопрос – чем? Он еще вернется на сцену. Но время шло, и имя Танева стало забываться. Мы с мамой как-то встретили его на улице. Лет за пять он стал стариком: сгорбившийся, маленький, волосы поредели, и оттого худоба лица его стала совсем истонченной, глаза – еще больше. Но будто б угас в них свет. Я бы не узнал его, если б не мама. И вот – книга Панина. Ее герой, студент четвертого курса Московской консерватории, в августе сорок первого года добровольцем ушел на фронт, а уже в сентябре получил слепое проникающее ранение в темени левого полушария мозга, осколки – в височной области. Ему повезло: его оперировал известный в стране хирург, из левой височной доли мозга он извлек три осколка, и через несколько месяцев раненый встал на ноги.
|
